Магический реализм Владимира Рафєєнка: между жизнью и небытием

О Рафєєнків «Мондеґрін» писали, как о новый-высший уровень его портфолио — в основном потому, что русскоязычный дончанин решился писать на украинском.

 

Да, это акт мужества — как и каждый шаг за пределы личного комфорта.

 

Не любому под силу — вот же безусловно талантливые Андрей Курков ли Ян Валетов до сих пор пользуются оккупационной языке?

 

Конечно, из теплой издательской ванны вылезать не хочется. Ну, так: права человека! толерантность! политкорректность!

Как ни крути, а украинский издатель, который печатает книги на языке военного агрессора, — коллаборационист, что побуждает литераторов петь под балалайку «русского мира».

Ерудовано-наблюдательный критик Татьяна Петренко уже в первом абзаце своей рецензии точно описывает метаморфозу Рафєєнкового письма: «Как утверждает известная в узких кругах цитата из философа Мартина Хайдеггеру, «язык — это дом бытия». И когда ты меняешь этот дом, переходя на другой язык, очевидно, что меняется интерьер, ландшафт за окном и много других обстоятельств» (Читомо, 24.06.2020).

Все так, кроме нечеткой следующего тезиса: «Для переселенца Габы язык — это не маркер своего/чужого». В смысле политических вкусов персонажа — так. Какие претензии, когда персонаж-предшественник из романа «Долгие времена» презентует себя так: «По национальности — химик».

Но для гражданина Рафєєнка — это таки маркер. Рубикон перейден, плавсредства для возврата сожжены. Можно спорить, насколько это проступает сквозь строки, но вписать к роману фразу «можем Ли мы предположить, что россияне не люди?» способен лишь тот, кто понял суть.

А дальше в нашей рецензентки вереница ярко-метких сравнений относительно действующих лиц «Мондеґріна» и стиля их романному жизни. Вот, хотя бы, такое: «Аналог Песочной Человека или Морфея — промежуточная фигура между явью и нявою».

Собственно, Владимир Рафєєнко сам провоцирует на відшуковування литературных аналогов — в постмодернистской игре с аллюзиями он, вероятно, не уступает Андруховичеві. Поэтому странно выглядит трактовка предыдущего романа «Долгие времена» (Х.: Утро; Фабула, 2017) автором предисловия В.Заболотом как «выход из плена магического реализма и постмодернністської иррациональности в свет дня». Об иррациональности лучше спросить у экзистенциалистов, у Камю и Сартра, например, — чтобы не употреблять это понятие всуе. Да и про «плен магического реализма» — будто из поговорки «Слышать звон и не знать где он».

То, что устоялась в литературоведении под понятием «магический реализм» — алхимическая процедура вызывания ментальных теней. В украинском писательстве 1970-1980 годов этот мощный процесс відлунив так называемой химерной прозой.

Отечественные авторы, в отличие от Маркесах-Кортасарів, не имели возможности широко пользоваться собственной мифологии, вся она была заперта в спецсховках. Но — звучали в языке; с тем цензорам было справиться не под силу. Поэтому, когда Т. Петренко пишет по поводу Рафєєнкових произведений: «Язык — это огромный фантастический вселенная в стиле керроллівського Дывокрая», — она попадает в цель.

«Мондеґрін» — это путешествие к фантастическому вселенной украинского языка. И «Алису», конечно, вполне можно трактовать по самый известный в мире причудливый роман.

Нашей причудливой прозе помогли не так даже латиноамериканцы, как Гоголь. В Рафєєнка он является главным режиссером, постоянно поучает автора: «Роман с чертом — вот это и есть Украина! Любовь с метафизикой, с бытием, со смертью!».

Гоголево доминирование в последнее время весьма отчетливо озвучивается в новейшем письме. Вот, возьмем, роман Дмитрия Корчинского «Сияющий путь» (К.: Саммит-Книга, 2016): «Когда Гоголь писал на украинском материале, он невольно был мистиком. Когда же на москальському — сатириком. Там у него маленькие люди в смешных ситуациях, понятные люди в бытовых происшествиях.

Но в Миргороде и Диканьке — причудливые персонажи в таинственных обстоятельствах… Наша история — астральная. Она вся по ту сторону. Ее должен писать не Плутарх, а Св. Иоанн… В украинском языке слова «мистика» и «искусство» — однокоренные».

А перед тем был с подобным восприятием мира Василий Кожелянко, а сейчас, отчасти, и Владислав Ивченко: колорадские жуки из «Длинных времен» Рафєєнка будто прибыли из «Третьего фронта» Ивченко.

Ба больше: интернат, как реинкарнация Гоголевої бурсы, возникающее в прозе Рафєєнка гораздо раньше, чем в одноименном романе Жадана, — кстати, уже на «проклятой» 13-й странице («Долгие времена»).

«Мондеґрін» — это такой себе сиквел «Длинных времен» с применением иной литературной оптики. В фотографии такая кажущаяся разница в презентации одного объекта достигается изменением поляризационного светофильтра на темно-красный. В живописи — переходом от масляных красок до офорта. Всегда получается что-то такое, что предоставляется в сравнение с «Капричос».

Сравнение Рафєєнкових произведений с известными образцами неизбегаемое, ибо он сам это провоцирует. Его тексты переткані скрытыми и не очень аллюзиями.

Антураж «Длинных времен» весьма напоминает декорации «Собачьего сердца», а к «Мондеґріна» командирован Воланда из «Мастера и Маргариты» — под прикрытием влиятельного политтехнолога Маршака.

Рафєєнків Донецк — «город Z» — захватывают «вампиры с оружием и ксивами в руках… Днем они защитники русского мира, а ночью — мародеры «без страха и упрьоку». Это безошибочное напоминание описаний Петрограда в первые месяцы большевистского шабаша 1917 года, воспроизводимого Дмитрием Быковым в романе «Орфография» (2004), «территория выживания».

И невозможно не вспомнить Акунінський роман «Аристономія» (2012) с тамтими размышлениями о страны-подростки, когда читаем в «Длинных временах»: «Народ — это что такое? Это мы все без разбора. Такие вот нелепые, смешные, глупые дети, что любят ее каждый по-своему».

А вот из другой статьи Т. Петренко: «Рафєєнко написал… достаточно брутальную сказку в стиле Виктора Пелевина, чтобы быть интересной для читателя, уставшего от информационной тирании темы войны» (Читомо, 15.08.2017).

Конечно, когда читаешь в Рафєєнка фразы вроде «сосредотачиваться надо не на чакрах, а на продажах» или «сепаратистам я не даю» — тень Пелевина возникает невольно. Но здесь — ради порядка в исторических хоромах литпроцесса — стоит освежить память.

Третий роман В.Пелевина «Чапаев и Пустота» (1996), который имел большой резонанс и, собственно, разбудил его знаменитым, — таки уступал по читательской єйфорією роману Владимира Орлова «Альтист Данилов», появившийся в начале 1980-го в московском журнале «Новый мир» (тогдашний литературный аналог журнала «Вог», законодателя мод). Собственно, отсюда и сам Пелевин, и Рафєєнко также.

Особенно, «Мондеґрін». Его главный персонаж, Габа, «взрослый мужчина в кульминации личного дзена» — не сын Данилова. В обоих — постоянные сбои в восприятии, «через что в голове начиналось выпадение мыслей» («Альтист Дінілов»). Конечно, когда оба не спали. А когда не спали — кем они были? Попробуй разобраться посреди длинных, как сновидения, киевских дней… Солнышко сияло, ветерок задувал в вялый мозг».

«Не знаю, — говорил себе Данилов, — не знаю…». И время уже было бы ему и знать». Именно о время знать, время собирать камни — роман «Мондеґрін». Потому что автор, в отличие от российского предшественника, таки отбыл «путешествие всеми кругами донецкого ада и посттравматического чистилища» (Т.Петренко). И когда В.Орлов лишь намекал о еще едва уловимый вонь «русского мира» («А дух какой! Такой дух, что и в кішлаках под Самаркандом понимающие люди наверняка теперь вернули лицо в Москву»), — В.Рафєєнко убедился: «Не капец надо говорить, а кацап».

Кстати, еще раз в отношении Жадана и его весьма сомнительной оценки донбасских событий, как «не повезло»: «Значит, не повезло? Откуда это значит? К везение или бесталанности это не имеет никакого отношения», — говорит во время «длинных времен» одна Рафєєнкова дончанка другой. А еще один персонаж добавляет: произошло именно так, потому что «у людей нет денег, ума и совести».

Иван Дзюба, анализируя «Долгие времена», написал: «уместно говорить о захвате власти на Донбассе «сепаратистами»?.. По большому счету, она не изменилась, она здесь и была, просто теперь вышла из-под любого контроля» (Донецкая рана Украины. — К.: Клио, 2018). Война лишь показала наглядно процесс — даже для самых ленивых.

Герой «Мондеґріна» неоднократно возвращается мысленно в весну 2014-го, до медового месяца своей любви. И теперь уже четко осознает: хотя тогдашний Донецк и производил впечатление стабильного города, «но война уже началась. Война небытие с бытием». Жители массово и молниеносно начали мутировать, включительно с любимым. «Следовало вывозить ее отсюда раньше… она бы и осталась человеком».

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *