Встреча с Нечуй

Зустріч із Нечуєм

Из воспоминаний Петра Кияницы, уроженца Стеблев, переданные им до Стебловского музея писателя более 40 лет назад

Было это летом 1916-го года. Мне шел тогда семнадцатый год. Учился я в Стеблівській высшей начальной школе, перешел в четвертый класс. Поехал как-то в Киев навестить старшего брата-учителя, которого только призвали в армию. На фронте не хватало офицеров, и забирали в воинские школы даже учителей. Брат отпросился на несколько дней и по его «увольнітєльній» мы провели это время у родственников. Однажды, гуляя по Владимирской горке, брат неожиданно сказал:
– Сейчас зайдем, навестим Ивана Семеновича Нечуя-Левицкого.
Я просто оторопел, настолько это было неожиданно. Аж боязно стало. Однако и интересно.
– Может, неудобно как-то будет, – ответил я.
– Когда я сказал, так об этом уже подумал.

Я знал, что брат уже несколько лет был знаком с выдающимся писателем. Он не раз бывал уже в него, приглашал на учительские совещания, которые происходили в Киеве. Очень уважал он старого учителя-писателя. Я же лично уже тогда просто благоговів перед именем этого выдающегося художника и деятеля. На то время я прочитал все его художественные произведения. Не читал только его работ на языковедческие и литературно-общественные темы, потому что их здесь трудно было тогда достать, их печатали в львовских изданиях.

Его языком, его живописью природы, социальным звучанием произведений я увлекался так, как может восхищаться тот, кто с детства вырос в прекрасных надросянських краям, между ласковыми здешними людьми. Поэтому можно представить себе, с каким волнением я подходил к домику, где жил тогда Нечуй-Левицкий. Небольшой дом этот находился возле бывшего Михайловского собора, на крутом верху Владимирской горы. Обычный сельский или местечковый дом, огороженный низеньким решетки, за которым на грядках было полно цветов.

Еще здалеченька мы приметили, что перед крыльцом на небольшой лавочке кто-то сидит. Подошли ближе, и я доподлинно узнал нашего знаменитого земляка. Узнал по портретам, которые уже тогда печатали. На лавочке сидел маленький дедушка, зорко всматривался своими спокойными добрыми глазами и одной рукой держался за большую на обе стороны бороду. Одет он был в простую летнюю одежду.

Подошли мы к крыльцу, поздоровались, низко поклонившись ему. Хозяин сразу узнал брата, хотя тот был в военном уборе. Он так уже заходил к нему вскоре перед тем. Не поднимаясь с лавки, Иван Семенович попросил садиться возле него. Мне показалось, что он слабый, потому что как-то уж слишком медленно двигался и говорил медленно, но отчетливо и очень ласково. Я не сразу сел, стоял и почтительно вглядывался в его лицо. Живой Иван Нечуй-Левицкий не совсем был подобный к своему портрету. Хотя, наверное, на портретах вообще бывает больше статического уважительности. Простым, обычным человеком выглядел он сейчас; взгляд его глаз излучал добро…

Первые минуты разговора, когда брат спрашивал о здоровье, проходили вяло. Нечуй-Левицкий сразу сменил тему и, взглянув на меня, спросил: «А хо ж это за юноша?». Брат ответил: «Это мой брат, о котором я говорил Вам. До войны он жил и учился в Галичине, а сейчас учится на вашей родине, в Стеблеве».

Хозяин сразу изменился в лице, повеселел и оживленно обратился ко мне.
– Расскажите, пожалуйста, какой же Стеблев теперь? Давненько я бывал там.
Не спеша, я начал рассказывать, рассуждая при этом, что надо сказать о том новое в Стеблеве, чего не было еще при нем.

– Стеблев, – говорю, – стал, пожалуй, гораздо большим. Построены две новые школы, перестроили заново сахарный, является малая ливарская мастерская, городок выросло, уже немало магазинов, есть фотография и даже «монополия». Однако барское поместье и парк запущены, старый мур разваливается. Островок на Роси, который вы знаете, розвітрюється, делается все ниже и ниже. Люди живут добрые, ласковые, но бедные. Не изменилась только природа, такая же красивая, такая же прекрасная Рось, как и при Вас была, осталась в своей красоте, так как описали вы в «Николаю Джерри».

Я рассказал также, как мы, ученики, давали рабочим сахарного завода читать «Николая Джерю», другие книги, как они хвалили эту книгу. Вспомнил, что мы раз небольшим гуртом прошли весной той дорогой, которой шел Николай Джеря со Стеблева вплоть до Корсуня. Рассматривали и любовались незабываемыми местными пейзажами. Разумеется, похвастался также, какие его произведения я уже успел прочитать. Иван Семенович слушал весь рассказ очень внимательно, не перебивал. А когда я замолчал, усмехнулся в бороду и вдруг спросил:
– Вот Вы были в Галичине, скажите, понравилась ли Вам их язык?

Я немного удивился такой перемене беседы и не сразу ответил.
– Я все там понимал, – сказал я, – говорят галичане так же мягко, нараспев, как и у нас на Киевщине. Однако некоторых слов я сначала не понимал, а лишь догадывался. Крестьяне говорят проще, зрозуміливо, а грамотные – чуть труднее.

Тогда он начал говорить с братом, и уже живее и громче:
– Вот слышите, что юноша говорит, а Вы все своей.

И стали они говорить уже о украинский язык, часто прибегая к легким споров. Я внимательно прислушивался и тогда понял из их беседы, что Иван Семенович очень невзлюбил тех галицких слов и оборотов, которые не свойственны нашей приднепровской народном языке. Звал он эти галицкие особенности польскими влияниями, от которых надо оберегать украинский литературный язык. Эти полонизмы засоряют, портят наш язык. Он говорил, что у нас здесь, уже складывается чистый украинский литературный язык, на основе простой народной, как это уже есть в произведениях Шевченко, Квитки-Основьяненко, Котляревского, Марка Вовчка, Панаса Мирного и других. И нам не надо примешивать чужих слов, как это принято в Галиции, особенно в их журналах. Здесь в Украине нет сейчас украинских журналов, а в Галиции их становится больше и больше. Все больше читают их в Украине, и их язык калечит нашу литературную речь. Их часописної языка мы не можем так принять.

Долго еще они разговаривали, однако я видел, что не убедили друг друга.
«Запомни, Петр, который сильный, непреодолимый дух в старого писателя, когда он отстаивает свои взгляды в делах языка. И находятся же люди, которые придумывают разные россказни о том, что Нечуй-Левицкий просто чудак, и по прихоти цепляется за отжившие формы, лексику и правописные нормы. Это не чудачество. Это глубокое чувство ответственности и предостережения против легкомысленного отношения к законам языка. Есть у него свои недостатки и определенный консерватизм в вопросах языкознания, но суть его борьбы за народность языка – дело величавая и достойная хорошего подражания. И своими художественными произведениями он лучше всего доказал, как надо отстаивать чистоту русского литературного языка. И в своей частной жизни, как это мы и сегодня смогли видеть, у него нет никаких черт странности, чтобы плести анекдотические выдумки о его забавные причуды. Он удивительно прост, слишком скромный человек, как и подобает быть великому человеку», – подытожил эту встречу брат.

Я и сам чувствовал, что этот день запомню на всю жизнь.

Это письмо-воспоминание прислали на имя покойного хранителя Нечуєвого дома Сергея Хавруся. Его хранят в архиве музея писателя в Стеблеве.

Андрей Хаврами, заведующий Стебловского литературно-мемориального музея. С. Нечуя-Левицкого

Share Button